Вопросы Борису Перчаткину


Как протестанты из СССР, эмигрировали в США

Борис, пожалуйста, несколько слов о семье и о том, как Вы пришли к Богу.

Семья у нас довольно уникальная. Вообще мы из дворян. Дедушка уверовал после революции, он был баптистским пресвитером. Его расстреляли в 1936 году, а семью сослали в ссылку в Комсомольск-на-Амуре. Потом война. Мой дядя к концу войны стал командующим дивизией. Отец мой был офицером, он погиб на войне.. Второй раз мать вышла замуж снова за офицера. В 1954 году в Германии было восстание. Моего отчима послали туда служить. Но его обвинили в том, что он связан с немцами, обвинили в террористической деятельности и приговорили к смертной казни. Все сразу от него отказались, в том числе и дядя. Сталинское время. Потом казнь заменили двадцатью пятью годами, но он так и не вернулся. Это и подтолкнуло мать к вере.

Я первый раз попал на собрание в 1962 году. Это было молодежное собрание. Я смотрел на этих парней и девчонок, которые пели, что-то говорили, и ожидал, что как только закончится собрание, они выйдут, закурят, начнут материться. Этого не случилось, но я все равно думал, что это проявится. Однако, мои ожидания не оправдались. Вот это меня больше всего заинтересовало. Это была самая сильная евангелизация. Я увидел резкий контраст улицы и церкви. Тогда же я собирался поступать в университет. Тетя там преподавала, дядя был зав.кафедрой. Но они меня и разочаровали, сказав, что если я начал ходить в церковь, то шансов мало, что я закончу, но даже если и так, то работать я все равно по специальности не буду.

Став христианином, Вы стали виновны перед Советской властью за свои убеждения. Как развивались Ваши отношения с ней?

Активных, которые боролись с Советской властью за предоставление свободы верующим, у нас было где-то пятьдесят человек. Сорок три человека посадили, из них в живых осталось пятеро, остальные погибли в лагерях. Меня арестовывали несколько раз, но я убегал из-под ареста, был отчаянный. Но в 1980 году меня окончательно взяли.

Какие обвинения были предоставлены?

Распространение в письменном виде заведомо ложных измышлений, порочащих государственный общественный строй. Другая статья – агитация, следующая – измена Родине. Следствие вел полковник Истомин, очень известный на то время.

В чем заключались методы следствия?

Двести часов я провел в «стаканах». Это – замкнутое темное пространство, в которое ставят человека и забывают о нем на десять-двадцать часов. Когда его открывают, человек просто вываливается оттуда. Несколько раз пытали химикатами. Приводили в подвал, раздевали до гола и мазали химикатами. В состав входили ацетон, керосин, хлорка, и был еще какой-то четвертый компонент. Действие этого безобидного на вид, похожего на сметану, состава было таково: первое впечатление, что тебя обдали ледяной водой. Спустя где-то тридцать секунд тело начинало жечь. Это состояние я до сих пор не могу описать, это не просто ожог. Потом включалось действие вот того четвертого элемента, который начинал проникать внутрь, и казалось, что тело изнутри начинало рваться на куски. Больше четырех-пяти минут никто не мог выдержать. Всё подписывали. Я одного встречал, который подписал, что он за один день в разных местах сделал два убийства и сорок два ограбления! Степень концентрации состава они делали по заказу следователя. Когда ко мне применили в третий раз, сказали, что у нас после такой концентрации любой признается, что он Адольф Гитлер. Вот это было следствием КГБ. Они говорили, что в милиции следователи талантливы, а у них следователи – гении. Поэтому они вышибали все, что им было нужно. Я ничего не подписал. Они смотрели на мои зрачки и боялись держать на мне тот раствор дольше, чтобы я не сошел с ума. Боль эта остается достаточно сильно еще в течение трех дней, а совсем проходит только спустя месяц.

Но самая серьезная пытка была другая. Здание КГБ стояло на большом проспекте. На втором этаже были следственные кабинеты. Вот следователь подзывает к окну и говорит: «Сколько ты не ел? Три дня? Смотри, на той стороне кафе. Через десять минут ты будешь в этом кафе есть нормальную еду. Чего ты себя мучаешь, семью мучаешь? Видишь, твоя жена идет, передачу тебе несет. Она ехала из Находки всю ночь, а мы у нее передачу не возьмем. Она с ребенком, а этого ребенка ты не видел, он без тебя родился. Чего ты ее мучаешь? Ты за какую-то свободу борешься? Да кому эта свобода нужна? Над тобой твои же братья смеются! Мотай ты в свою Америку, только подпиши.»

Что они просили Вас подписать?

Подписать им нужно было вот что: с кем я был связан из американцев, что передавал, чем они интересовались. Им нужно было, чтобы я сдал американцев, чтобы сделать прецедент, чтобы потом вопить на весь мир о вмешательстве во внутренние дела. Вот это было для меня пыткой. Я думал, что, может, это действительно никому не надо. Мысли были всякие.

Каков у Вас был общий срок?

Пять лет. Перестройка меня спасла. На одном из свиданий я успел жене сказать, что меня пытают химикатами. Она это тут же передала в американское посольство. Пошла шумиха, по голосу Америки передавали. Я не мог понять, что происходит, потому что суды постоянно откладывали и перебрасывали с одной даты на другую. Мне тогда попался честный адвокат. Честным он был потому, что знал, что жить ему осталось мало по причине неизлечимой болезни. И вот он моим делом хотел искупить свою вину, потому что много зла сделал. Он мне объяснил, что из-за меня пошла большая шумиха за границей и здесь не знают, что со мной делать. В конце концов они мне сказали: «Ну, хоть в чем-то признайся, и мы тебя отпускаем.» Я снова сказал «нет», они дали мне два года и отправили на Урал. Два года я отсидел, а через полгода меня снова арестовали за шесть телефонных звонков в Соединенные Штаты. Тогда вышел указ о превентивном заключении. То есть тебя арестовывают еще до того, как ты что-то успел сделать, для профилактики. Под тот указ многие попали. Ну, а мне эти звонки выдвинули в обвинение.

Какого содержания были эти телефонные разговоры?

Я сообщил о том, кто еще сидит, какие условия содержания в тюрьме, просил выслать вызовы для тех, кто хочет выехать в Америку. Я отсидел четыре месяца в камере смертников. Контингент там был самый разный, из верующих я был один. После этих четырех месяцев меня отправили на Калыму на три года.

Как Вы психологически выдерживали все это время?

У меня было шесть детей. Старшему было девять лет, когда меня первый раз взяли, а младшая дочь родилась уже без меня. Потом были предательства друзей, которые давали показания против меня. Из пятидесяти свидетелей четверо дали показания против меня, люди, на которых бы я никогда не подумал, люди из церкви. Я только потом узнал, что двое из них завербованные были. Но хода назад у меня тоже не было. Я знал, что если я только дам слабину, рано или поздно со мной разделаются. Укрепляло то, что Бог сверх силы ничего не дает. Если Он дал мне эту нагрузку, значит, я должен был это выдержать.

Как Ваша жена проходила этот путь?

Она мне очень помогала и воспринимала все мужественно. Тыл мой был надежный. Офицеры работали всегда комплексно. Если они кого-то сажали, то старались вместе с этим и разрушить семью.

То есть в то время, когда Вы отбывали свой срок, они параллельно работали с Вашей женой?

Они активно работали. Во время моего второго срока они мне сюрприз приготовили. Мне оставалось сидеть месяца три-четыре. Писем я тогда вообще не получал, меня полностью лишили переписки, я не представлял, что делается дома. Вызывает меня начальник отряда и говорит: «Вот письмо от твоей жены. Я тебе сейчас его зачитаю, но не все, фрагментами.» И читает: «Я не знаю, что с тобой, писем от тебя я не получаю, но регулярно тебе пишу. Ты освобождаешься 27-го, а на 20-е назначен суд. Будут судить меня и мать. Я не знаю, что будет с детьми, может, их заберут в детский дом, может, отдадут родственникам, но я одно знаю: когда ты придешь, нашей семьи уже не будет.» И вот с таким настроением я досиживал срок.

И так и получилось?

Перестройка немного помогла. Судья сказал: «Мы – гуманный советский суд. Одну из вас мы оставим с детьми, мы ж не звери! А одну из вас мы посадим. Выбирайте сами, кто останется с детьми.» Мать и жена начали переговариваться между собой, решая этот вопрос. А судья говорит: «Ладно, вы не решили, но мы сами решили.» Матери дали два года общего режима, а жене два года исправительных работ с вычетом двадцати процентов из зарплаты. И такое «гуманное» решение было принято, как они сказали, в связи с годом матери и ребенка. Матери тут же одели наручники и пошла она по этапам. Но она немного отсидела, перестройка пошла полным ходом и ее амнистировали.

Вы – человек, который прокладывал дорогу эмиграции. Как удалось приподнять железный занавес?

Мы избрали путь эмиграции не как цель, а как оружие. Посредством этого тарана мы хотели что-то поменять. Это приняло массовый характер и в общей сложности тридцать тысяч верующих к 1980 году подало на эмиграцию. Я занимался сбором информации, встречался с зарубежными корреспондентами, давал интервью. В 1987 г. я получил предложение написать доклад для Конгресса США о состоянии религии в СССР. Доклад-то я написал, но меня посадили под домашний арест, и зачитать я его не смог. Но он все равно попал туда. После этого я получил приглашение на встречу с Гос. Секретарем США для обсуждения вопроса по религиозной эмиграции. Потом я встречался с Председателем Верховного Суда США и с заместителем Гос. Секретаря по религиозным вопросам.

В мае 1988 г. Президент Рейган приезжал в Москву на встречу с Горбачевым. Он захотел сначала встретиться с теми, кто пострадал за свободу. Было выбрано сорок человек – от евреев, диссидентов, православных, католиков и прочих. От протестантов был приглашен только я один. Два часа я общался с Нэнси Рейган и объяснял ей ситуацию. Я говорил, что если мы выполняем Евангелие, мы автоматически становимся преступниками перед советским законом. С другой стороны, если мы выполняем советские законы, мы автоматически становимся преступниками перед Евангелием. Альтернативы нет. Поэтому мы выбрали третье – эмиграцию. После этой беседы Нэнси организовала мою поездку в США, чтобы я прочитал тогда свой первый доклад; это было в августе 1988 г. Она объяснила мне, что в Америке есть еврейская, политическая эмиграция, но нет статуса религиозной эмиграции. Поэтому нужно было, чтобы Конгресс США принял закон, который в конечном счете вышел в октябре 1988 г. и которым мы пользуемся по сей день. Таким образом, мы прошли этот путь и добились эмиграционного статуса по религиозным мотивам. В одном американском документе было записано: «Биография Перчаткина сыграла основную роль в проявлении внимания американского правительства и народа к пятидесятникам, добивающихся убежища в США.»

Почему именно Ваша биография заинтересовала Президента США?

Вероятно, я был более последовательным в этой работе. Главный фактор был, наверно, в том, что я почему-то не чувствовал страха. Я был целенаправлен на то, чтобы описывать ситуацию, искать законодательные антирелигиозные акты, потому что нужно было чем-то обосновывать целесообразность эмиграции. Если нам не могли дать свободу, то должны были дать хотя бы эмиграцию. Я установил серьезные контакты, встречался с конгрессменами, сенаторами, дипломатами. Они мне доверяли, а их доверие нужно было заслужить. Почему от протестантов на встречу с Рейганом они пригласили меня одного? Просто потому, что я все время работал в этом направлении и очень хорошо засветился. Эта встреча изменила ход событий, через короткое время после нее я уже зачитывал доклад в Конгрессе США.

То есть у Вас было совмещение того первого выступления в Конгрессе и Вашей личной эмиграции?

Да, они мне все бумаги быстро подбили. 30 мая я был на встрече с Рейганом, а 5 августа я зачитывал доклад в Конгрессе, уже будучи иммигрантом. Я миновал Рим – место, где собирались все первые эмигранты.

Чем Вы начали заниматься после своего прибытия в Америку?

Никто не знал сколько по продолжительности для эмиграции будут открыты двери. Первые вызовы продавались по $300, но когда они поняли, что у нас массовые заказы, начали продавать по $100. Денег не было. И я почти два года ездил по американским церквам, чтобы собрать деньги на эти вызовы. Тысячи людей сидели в Риме, ожидая спонсоров. И десятки тысяч сидели в Союзе, ожидая вызова. Для тех и других нужно было найти спонсоров. В одной церкви ко мне подошла семья. Муж потерял работу, жена беременная. Они мне протянули чек на $136, который приготовили, чтобы заплатить за электричество. Он сказал, что это их последние деньги, но они решили их пожертвовать, чтобы хотя бы одна семья приехала. Что же касается больших ассоциаций церквей, таких как, например, Ассамблея Божья, они нам отказались помогать.

Как Вы думаете, много ли осталось потенциальных беженцев в России и в целом в бывшем Союзе?

Думаю, что да. Тем более, что сейчас ситуация начинает обостряться. Работу нужно ориентировать и на тех, кто находится под преследованием, но не имеет прямых родственников в США. В пользу таковых есть закон о том, что возможно получить статус беженца без наличия родственников, если есть наличие преследований. Все это можно доказать, но это нужно делать в пределах профессиональной работы.

С чем связаны Ваши визиты в Конгресс на сегодняшний день?

Я собираю информацию о том, что происходит в бывшем Союзе. Либо это конфликты с властями, либо межконфессиональные конфликты, например, в России – с православными, в Азии – с исламистами, где там и там их поддерживает государство. И я освещаю эти вопросы. Почему существует статус беженца? Есть преследования – есть статус. Нет преследований – нет статуса. От характера преследований и их количества зависит квота. Почему сейчас сокращается квота? Была 60 тысяч, потом, падая, достигла отметки 13 тысяч. Каждый год квоту урезают. Почему урезают? Потому что все меньше и меньше информации о преследованиях. У евреев в этом направлении работают шесть организаций. У них в бывшем Союзе девяносто шесть агенств по сбору информации, а у нас ни одного. У них восемь представительств в каждой республике, а у нас ни одного. Они каждый месяц делают доклад о положении евреев в бывшем Союзе. А мы – раз в год. Поэтому их квота не сокращается. Нам нужно иметь агенства и представительства, чтобы собирать и систематизаровать информацию. Все происходящие конфликты нужно увязывать с политикой, чтобы показать масштабность, а мы этого не можем.

Чего не хватает для этой работы? В чем Вы нуждаетесь?

Практически всего не хватает. Штатных работников у меня нет. Нужна сеть агенств, чтобы оперативно узнавать и проверять информацию. У меня есть много информации, которую я не пускаю в ход, потому что она не проверена. Почему со мной считаются в правительстве? Потому что они знают, что вся информация надежна. По большому счету со мной работает четыре человека и в основном на общественных началах. Нам нужно оплачивать поездки в Washington DC, которые чаще всего идут за свой счет. Иногда, правда, бывают спонсоры. Чтобы более-менее нормально функционировать, необходим месячный бюджет в $10-12 тысяч. У евреев бюджет составляет $6 миллионов в год. Они распространяют информацию в синагогах, их поддерживают. Каждый еврей, приехавший в Америку, считает своим долгом переслать в организацию хотя бы $20.

Славян по религиозным мотивам выехало около 350 тысяч человек, но так как они уже здесь, и родные их здесь, они не видят смысла в материальной поддержке этой работы. Наряду с финансовыми проблемами, я также имел личные проблемы. В 1997 г. погиб мой сын, и я вообще это все забросил тогда. Пару лет у меня был перерыв в этой работе, и только в 1999 г. я все возобновил. Раньше были профессиональные корреспонденты, которые давали уже готовую информацию. Кого-то из них я за этот перерыв потерял. Пришлось по новой начинать всю эту работу. Но агенство восстановить мне до сих пор не удалось. Раньше за аренду офиса в Москве мы платили $150, сейчас это стоит $1000. Раньше мы платили корреспондентам в России по $300, более профессиональным — $500, сейчас за $1500 никто не хочет работать. Так что наша деятельность на сегодняшний день равносильна бездеятельности. Объем информации резко увеличивается, а у нас нет возможности ею воспользоваться.

Но все равно и при наших скудных ресурсах мы стараемся что-то делать. Мы смогли добиться того, что в Конгрессе и Сенате проголосовали за предупреждение России и, в частности, президенту Путину о недопустимости преследования протестантских групп. Это большое дело, но это еще не все. В России сейчас наблюдают за тем, насколько христианская общественность готова дать отпор наступлению православия, язычества и пр. Когда я бываю на заседаниях Комиссии по религиозным делам, почти всегда там есть представитель русского посольства. Они внимательно наблюдают.

Насколько славянские американские церкви открыты, чтобы помогать?

Когда я звоню туда, то слышу примерно такие ответы: «Мы вопросим Господа, может, это не надо; те, кто хотел, те выехали, а те, кто остались, сами виноваты…» и прочее. Когда я сидел, я не представлял, что наша сегодняшняя иммиграция когда-нибудь обретет такое лицо. Нашу иммиграцию сейчас мало что вообще интересует, в частности, и история тоже. Мы от евреев чем отличаемся? Тем, что евреи хорошо знают свою историю. А наши люди предпочитают оставаться безграмотными.

Где-то в 1999 г. звонит мне один пастор большой церкви и говорит: «Ты занимаешься хорошим делом, мы поможем тебе.» Давай, говорит, я соберу пасторов, а ты придешь и объяснишь ситуацию. Мы, говорит, потом объявим, чтобы каждая церковь тебе выделяла $300-500 в месяц, получится хороший бюджет. Приехал я, рассказал. Встает тот пастор и говорит: «Видите, человек делом занимается, нужно помочь.» Они хотели обсудить детали этого вопроса уже после того, как я уйду. Я ушел. А вечером мне звонит другой пастор и спрашивает: «Ну, что, Борис, понравилось тебе братское?» «Да, я и не ожидал,» — говорю. «А сказать тебе, что дальше было?» И рассказывает мне, что когда я со своим помощником ушел, тот пастор, который пригласил меня на эту встречу, встает и говорит: «Ну, что, видели здесь орлов? Ишь, нашлись тут диссиденты! Узники! Так, братья, по возможности, в церкви не пускать и, по возможности, денег не давать. И пусть себе они ходят по церквам. А на них смотрят, как на поберушек.»

Это же мафия! И рассказать вам, какой уровень у этой мафии? В 2000 г. я их всех решил привезти в Washington DC и сделал небольшую экскурсию в Конгрессе, чтобы они увидели что это такое. Когда мы все вышли из Гос. Департамента, на нас были наставлены телевизионные камеры. Они сразу: «Это нас хотят снимать. Сейчас интервью будут брать!» Я говорю: «Да нет, какая-то делегация, наверно, должна подъехать, вот они и приготовились.» Они же убеждали меня, что это для нас все выставлено. Но оказалось, что следом после нас шел Далай-Лама, который с Тибета, а медиа были на готове его встречать. И что потом? Вернувшись домой, один из пасторов рассказывает в своей церкви: «Братья и сестры, я вот был в правительстве. И когда мы выходили из Washington DC (State Department этот пастор Washington DC называет – Перчаткин), нам навстречу попался Лама, и нас корреспонденты стали снимать.» То, что люди поняли, — это то, что они выехали из Washington DC, попали на какую-то ферму и там лама была. Только зачем там были корреспонденты, они не поняли. И вот такого уровня люди руководят церквами!

Когда мы были в Конгрессе, всем, кто там был первый раз, вручили значки, которые носят конгрессмены. Наши пасторы, только выйдя из кабинета, начали открывать эти коробочки со значками. Там нужно было просто кнопочку нажать, и коробочка бы открылась. Они же стали ломать эти коробки, на пол начали падать осколки. Сзади идут работники и, показывая на пол, говорят, что здесь нельзя этого делать. А наши епископы шагают по коридору здания Конгресса, нетерпеливо ломают коробки и цепляют себе на грудь значки. Вы можете представить себе, кто руководит основной массой народа?!

Не является ли такое руководство продуктом тонкой деятельности советских властей?

Я расскажу вам то, что мне говорил один из работников КГБ. В 1977 г. мне удалось с помощью Бога переиграть капитана КГБ Климова, который возглавлял отдел по вербовке. Он говорил, что когда шел работать в КГБ, думал, что будет работать с мафией и бандитами. Но когда попал в 5-е управление, то стал замечать, что тут что-то не то. Он признавал, что, сталкиваясь с верующими, симпатизировал им и видел несколько иную статистику, которая отличалась от статистики мирских людей. То, что он сделал, — он выдал всю агентуру из нашей среды. 5-е управление имело восемь кадровых офицеров и еще пять человек служащих. Они вербовали пророков, внедряли своих людей в церкви, которые вносили свой вклад, чтобы, например, какого-то человека исключили из церкви. Но это все было мелочами.

Капитан Климов мне говорил о главных целях, которые были перед ними поставлены: «Главное для нас было сделать из вас советских верущих. В 1950-60 годы мы вам учиться не давали. Мы вам такие давали характеристики, что с ними вас только в зоне могли принять. Потом мы поменяли тактику, и в 1970-е годы у вас начали проповедовать о том, что учиться – грех. Это же наша работа! Ваши же пасторы, ваши идеологи теперь вам учиться не давали, не мы. Мы вам говорили: ученье – свет, а у вас проповедовалось, что знание надмевает, а любовь назидает. И что в итоге? У вас нет ни любви, ни знания, вот такие вы нам и нужны!»

Он привел другой пример: «У адвентистов есть сильнейший печатный орган. Они там что-то издают, развозят по стране, мы их ловим, сажаем. Потом они снова как-то издают, мы их снова сажаем. И что? Они в этой литературе ведут борьбу против Папы Римского, который их никогда не увидит и никогда не услышит. Это – тоже наша работа, чтобы свои же люди смотрели на этих подпольщиков, как на дураков.» И подобных примеров была тьма тьмущая.

В свое время весь удар мы приняли на себя, а пасторов больше не трогали, их перестали сажать. Но эти же пасторы стали гнать нас, отлучать, преследовать. Один из пасторов заставлял людей идти в исполком и писать письма покаяния, мол, извините, господа коммунисты, я попал под влияние экстремистов, диссидентов. Этот пастор мне лично говорил, что надо Богу служить, а не политикой заниматься. Но в Америке он оказался в числе первых. И остальные подобные все здесь. В конце 1988 – начале 1989 года эту всю свору выпустили в Америку. У них одна была задача – организовывать церкви, аккумулировать вокруг себя людей, формировать братство и брать под контроль иммиграцию.
Поэтому, возвращаясь к тому, о чем мы говорили выше, мне хочется выйти на рядового человека, минуя имеющееся руководство. Но выйти на него можно только через печать. Хотя, печать у этой мафии тоже вся схвачена. И чем она более маразматическая, тем лучше для них. Так что единственный накатанный путь, который у меня на данный момент есть, — я обращаюсь в русские церкви, которые еще для этого доступны, но таких немного. Однажды у меня был диалог с одним пастором. Позвонил ему, попросил разрешения придти, чтобы продать свою книгу «Огненные тропы», где я подробно описываю весь свой путь; именно на эти средства я и могу вести хоть какую-то работу. Он отвечает мне: «Вы себе тут не клейте ничего. Нашлись тут узники! Это Бог все сделал! А вы себе клеете! Много ума надо было, чтобы сесть? Не надо ума для этого! А вот, чтобы не сесть, нужно было мудрость от Бога иметь!»

Освещаете ли Вы в представленных Конгрессу докладах какие-то конкретные примеры того, что происходит в странах бывшего Союза?

Обязательно. Мы говорим о частных преследованиях и о преследованиях церкви в целом.

Поделитесь какими-то примерами.

Вот мне факс прислали из Якутии. Родители были лишены родительских прав и у них были отобраны дети по причине воспитания их в религиозном духе. Они просят вести меня все делопроизводство по возвращению детей родителям. Два их ребенка уже умерло в детских домах. Одна девочка восьми лет была инвалидом с рождения, ей нужен был уход, а ее все равно забрали и сказали, что это родительская религиозная деятельность довела девочку до такого состояния, а они ее вылечат и та начнет бегать. Через месяц она умерла. Другую девочку отобрали в шестимесячном возрасте, даже не дали выкормить. Тоже умерла. Всех их детей разослали по разным детским домам, чтобы даже двое вместе не были; и дети находятся без родителей уже в течение семи лет.

В этом факсе много чего написано. Вот, например, еще: двух человек отправили проложить дорогу по замерзшей реке. Им дали тяжелый бульдозер, и они, работая, провалились под лед. 50 градусов мороза. Пытались выбраться, но один не смог, замерз. Второй добрался до поселка. У него гангрена пошла, пальцы отрезали. Но самое страшное было то, что его привязали к бревнам и весь день возили по поселку и говорили жене: «Из общины выйдешь, отдадим мужа» Я с его женой лично разговаривал. И это все просходит в наши дни!

Пастор той церкви уже семь с половиной лет сидит в туберкулезной зоне. Оказался он там из-за отказа прохождения медицинского осмотра. Он просто боялся, что под видом мед. осмотра могут укольчик сделать, как мне в свое время хотели ввести уколом сифилис. Ему сказали, что его местонахождение должно быть в полной изоляции от общества. Вот с таким определением он несколько лет провел в туберкулезной зоне. Более того, из-за того, что он отказывается пройти мед. комиссию, его там лишили спального места. У него даже нет места, где спать, он как бомж в лагере!

В этом факсе на нескольких страницах они описывают все ужасы. Их поджигали, обворовывали, подростки избивали беременных женщин. Про них снимали фильмы о том, что они в жертву приносят людей, т.е. накачивают местное население против них. Вот это все то, что происходит в наше время. А мы узнали это только через шесть лет. И, чтобы на сегодняшний день помочь этим людям и оплатить их иски, нужно более ста тысяч долларов.

Были ли какие-то случаи, когда люди не могли добиться статуса беженца, и Ваше участие приносило позитивный результат?

Конечно, такие случаи были. Я бываю на эмиграционных судах в качестве эксперта, и на сегодняшний день участвовал примерно в сорока делах, из них более тридцати были выиграны. В Конгрессе меня признают как эксперта по религиозным вопросам, и судья считается с этим. Во время прохождения интервью в посольстве я мог зайти в любой кабинет. Перед этим я немножко инструктировал людей, которые должны были проходить интервью, я объяснял им, как нужно себя вести, что говорить, что не говорить, потому что там много было эксцессов. Вот один пример. Я собрал людей, чтобы приготовить их, а одна женщина мне говорит: «Мне это не надо, меня Сам Бог учит.» Ну, раз ее Бог учит, я не пошел в кабинет, где она проходила интервью. А вечером она ко мне подходит и говорит: «Помогите, мне отказ дали. Не знаю почему, как Бог сказал, так я и вела себя.» Я подошел к человеку, который брал интервью и поинтересовался, почему ей дали отказ. Он мне говорит: «А что она мне здесь концерт устраивает?» Она, говорит, зашла и сразу закричала: «Аллилуйя!» Я ее спрашиваю: «Как вас зовут?» Она мне: «Аллилуйя!» «Какого вы вероисповедания?» Она: «Аллилуйя!» «Ну, и я ей на это «аминь» сказал.»

Можно ли сформулировать так, что цель Вашей деятельности заключается в том, чтобы найти информацию, подтверждающую наличие преследований, для того чтобы сохранился статус беженца по религиозным мотивам?

Не только. Наличие преследований мы предаем гласности. И делаем это на самом высоком уровне, чтобы отбить охоту дальше преследовать. Ну, и за этим автоматически следует вывод, что если есть место преследованиям, то статус беженца целесообразен.

Интервью взяла Марина Миронова

Реклама
Запись опубликована в рубрике Борис Перчаткин, Интервью, КГБ, О сайте, Об эмиграции, СССР с метками , , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

2 комментария на «Вопросы Борису Перчаткину»

  1. Спасибо за вашу деятельность, Борис.
    Божьих благословений!

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s