«Московский Комсомолец»: Последняя надежда наркоманов – протестантская вера


Московская мирская газета опубликовала шокирующую статью про реальности уичтожения молодых россиян наркотиками. Действительн, читая статью становиться ясно, что эта умирающая молодежь есть жертвой безбожного общества. Российские аптеки фактически есть узаконенными источниками убийства, которые продают дурь за небольшие деньги. Мирской корреспондент пришла к выводу, что только протестантам эти умирающие люди необходимы.

В свою очередь мы должны были по приезде в США организоваться и провести духовную экспанссию. Вместо этого мы были внянуты в духовное шулерство бывших пособников безбожной, советской власти в наших церквях в СССР. В результате чего наши соборания возглавила религиозная мафия с помощью тех, кто в СССР были в регистрации. Теперь пожинаем плоды — потерю детей и внуков, депортацию их за преступления, наркотики и всякого рода безбожие и отступничество.

Вместо нашей духовной экспанссии в бывший СССР туда поехали разного рода лжеучителя и еретики, как Бенни Хинн, которые принесли чуждое учение, так что безбожное общество еще более разочаровалось в Боге, смотря на нечестие и лицемерие таких новых церквей.

Действительно, кроме нас, протестантов, которые стоим в вере и учении Иисуса Христа некому помочь. Нам необходимо организоваться и послужить нашим народам. Не через проходимцев типа Бондарука и Радчука и иже с ними. Но так как мы делали это во времена гонений.
«Их рожают как желанных и любимых, прикладывают к груди, дают нежные, красивые имена — Цветана, Лиля, Максим, Валентин. Они доверчиво входят в эту жизнь, катают мячики, швыряют кубики, идут в детский сад, а однажды 1-го сентября — в школу. Но потом что-то ломается в этом обычном, но обязательном детском сценарии…». Так начинался мой текст трехлетней давности. Тогда с сотрудниками благотворительной организации «Самюсосьяль—Москва» мы ездили к одной из станций метро Северного округа к тусующимся там бездомным подросткам. Многим уже тогда требовалась срочная госпитализация, в том числе — в наркологический стационар. В аптеках около метро им продавали запрещенный к свободной продаже препарат буторфанол — без рецепта, разумеется, — который они себе кололи. В сумме доза обходилась рублей в 60 — цена ничтожная. Но буторфанол не предназначен для ежедневного постоянного употребления — поэтому дети и подростки, которых мы видели, были совершенно больные — расслабленные, тормозящие, с гнойными ранами на месте уколов.

Прошло три года. Я здесь уже с другими людьми, но ничего не изменилось — та же станция метро, те же расслабленные, больные люди. Такая же аптекарша продает рецептурный препарат кому угодно, заведомо зная, что она убивает покупателей, многим из которых нет и 25 лет. Только цена выросла до ста рублей. И та Лиля, которую я видела три года назад, умерла на днях.

Когда я узнала об этом, мне стало как-то очень пусто. Я и не помню ее совсем. Но получается, что три года я жила, работала, радовалась. А чего-то важного не сделала. Потому что все эти три года девочка-подросток жила здесь и мучительно сгорала, а ее можно было спасти.

Теперь — все, не вернуть. Но есть другие. И что делать — я по-прежнему не знаю.

На этот раз к той аптеке я приехала с ребятами-протестантами. Парни молодые, умные, активные — обычные. Даже не скажешь, что сильно верующие. Уже два месяца они ежедневно приезжают сюда к аптеке, чтобы поговорить с покупателями буторфанола и уговорить кого-то из них лечь к ним в ребцентр. Удивительная история — Москва никак не может создать свой реабилитационный центр для наркозависимых. Все скрипит — ой, дорого, ой, постановление нужно, ой, еще какая-нибудь отговорка, типа “помещения нет”. А приехали протестанты, посмотрели — надо. И тут же готов ребцентр, бесплатный и доступный, работающий по программе “12 Шагов”. И они не ждут, когда наркозависимые к ним придут. Эти люди садятся в собственную машину и едут.

…Железная дорога, вдоль нее растут чахлые, замусоренные кусты и деревья, и идет дорожка с бесконечной чередой торговых палаток и магазинов. Это портрет типичной станции метро, с которой можно пересесть на пригородную электричку. Здесь как будто нет местных жителей — одни временные: покупатели, продавцы и пассажиры. Временное место, тут никому нет ни до кого дела.

И никто не обращает внимания на Катю. Когда мы подошли, они сидела на бордюре около табачной палатки, уткнув голову в колени. Моим спутникам — Стасу, Олегу и двум Женям — она хорошо знакома.

— Кать, привет! Что случилось?

Девушка поднимает голову. Она могла бы быть красивой. Рыжая. Сероглазая. Если бы… что описывать — взрослый беспризорник, короче. Рядом — бутылка пива. На голой ноге — длинный шрам с десятком отметин от швов. Видно, что она очень больна.

— У меня суд послезавтра, — говорит она и опять опускает голову.

— Кать! Ну так и давай к нам в центр! Ты на суд со справкой придешь, что лечиться хочешь! — в четыре голоса начинают убеждать ее ребята.

— Нет, — отчаянно мотает она головой и начинает истерично рыдать. — Пятая судимость. Кража. «Закроют» меня.

Ребята продолжают уговаривать. Выясняется, что у нее двое детей. Старшая девочка, — Катерина показывает ее фотографию на телефоне, — у мамы. А младший, пятимесячный — м-да… в «наркологичке», с зависимостью, потому как кололась она до последнего.

Дети — это аргумент. И вот мы уже впятером уговариваем Катю на реабилитацию. Но она свое будущее знает четко — посадят, «закроют». И рыпаться нечего.

Мы опять заводим про лечение. Но она видит между нами и собой гигантскую пропасть, которую перепрыгнуть у нее нет никаких сил. Катя резко встает и уходит.

А мы идем вдоль линии палаток к аптеке. Навстречу спешат люди, но Олег показывает мне на одного, второго человека — и вдруг, как на магической картинке, улица меняется. Я вижу два потока людей — одни обычные, они торопятся на электричку или за покупками. Второй — движется внутри первого, он как бы колышется туда-сюда на определенном участке. Эти люди никуда не спешат, они идут вдвое медленнее, и если замедлить шаг с ними вровень, можно увидеть — как же их много! Здесь каждый второй — под буторфанолом или идет за ним. Неряшливые, опустившиеся, без зубов, а кто-то и без ноги. Олег многих знает — здоровается.

Доходим до аптеки — настоящая щель, затертая между двумя магазинами. Там помещается всего два прилавка. Продавщица настороженно смотрит на нас из-за стекла.

Но это не все. Мы снова выходим на улицу, и Олег ведет меня через дорогу. Там — убогий скверик с выжженной травой и редкими деревьями. В скверике — бугорок, покрытый вытоптанной травой, окурками и колпачками от шприцев. Можно и на ампулу наступить, кстати. К этому месту по нескольким тропинкам и дорожкам постоянно подходят люди. Вот Юра, муж Кати. Совершенно дикий на вид, но очень адекватный на разговор. Юра, конечно, за, чтобы Катю взяли в ребцентр, но что он может, они в ссоре. Катя вдалеке курит, сидя на траве, потом падает на спину и лежит на земле крестом.

После Юры на пятачок мучительно медленно подходит Миша. Ему за 40, торчащая вперед черная борода, золотые зубы. Будулай такой. Он стоит еле-еле, опираясь на маленькую для его роста палочку. Мише очень больно, и это видно по его напряженной фигуре и лицу. Он весь сосредоточен на боли, и даже смотрит не на нас, когда говорит, а как-то внутрь.

— Задул? — с сочувствием спрашивает Олег (то есть препарат пошел мимо вены, в плоть).

— Да, — тяжело говорит Миша. — В пах ставил. Так больно, третий день.

Колоться в пах — последнее дело. На это идут или старые зависимые, у которых нет вен на руках и ногах, или молодые, которые таким образом хотят спрятать следы инъекций. Как правило, это приводит к быстрой ампутации ноги. Тут такие ходят уже на костылях.

— А вот была тут девчонка беременная, в пах кололась — где она, не видел? — спрашивает Олег.

— Дерзкая такая? — уточняет Миша. — Молодая собака, — он зло бьет палкой по кусту. — По хребту ее, беременная кололась!

Девчонку эту нам вскоре показывают. Она уже родила, где ребенок — никто не знает.

Подтягиваются еще люди, теперь с нами стоят человек шесть, ребят и мужчин. Стас и Женя говорят им о реабилитации, но один начинает кричать:

— Ребцентр?! Да?! А что там, а? Работать?!

— О, он явно был в … — и Олег называет сеть центров, в которых вместо реабилитации пациентов отправляют на работу — перевозить вещи, копать, убирать. Теперь он в реабилитацию не верит…

Люди подходят и уходят. Здесь тоже видно свое течение — от аптеки куда-то в огороды, в сквер, опять к аптеке. Говорят, здесь люди прямо днем прилюдно в пах колются — настолько «бутор» голову сносит.

— Московские аптеки — это такой наркоманский супермаркет, — говорит Олег. — Богатый ассортимент и крайняя доступность, дальше некуда. А вон — видишь, мужик в оранжевой майке? — он показывает через дорогу на то место, где мы разговаривали с Катей. — Это охранник из той аптеки. Он раньше наркоманов ненавидел — бил их прямо перед аптекой. А теперь сам колется.

К нам подходит Маша. Милая и непосредственная, как ребенок, хотя по лицу ей за тридцать точно. Женя всплескивает руками:

— Что ж такие все девчонки тут симпатичные!

Мы начинаем говорить о Кате: если она сядет, ее могут лишить родительских прав, но еще вопрос — оставят ли детей бабушке.

— Да, бабушкам опеку не дают часто, — говорит Маша. — Моей маме не дали, — неожиданно добавляет она. — Старший у тети.

— А младший?

— Младший, — она запинается на секунду и, беспомощно улыбаясь, отвечает:

— Он… в детском доме. Я на шестом месяце была, когда меня “закрыли”. И еще повезло, что меня не заставили отказ писать. Но я знаю, в каком он детдоме.

У Маши тоже скоро суд. И к нам она подошла под буторфанолом. И семья не хочет ее знать, и паспорт незнамо где, и из ясных перспектив — только сдохнуть. Но она держится, работает. Только не может мимо этой аптеки проехать. Говорит: еду мимо — и аж мороз по коже, так хочется.

Стаж у нее — будь здоров. А началось все с дискотек, на которые она в 16 лет стала ходить с 14-летней подружкой. «Та была из бедной семьи и уже барыжила. А я была девочка хорошая…». Сначала она героин честно покупала. В семье удивлялись: сколько же надо денег «друзей кормить?» — но долго ей верили. И что золото «потеряла во дворе» — верили, поднимали в пять утра искать, пока дворник не пришел. Когда Машу посадили в первый раз, у нее уже была гигантская доза — 6 граммов. Теперь от нее отвернулась вся родня, дети ее не знают, и она потихоньку скатилась на «бутор». Дальше может быть только хуже, потому что лечиться в нашей стране негде, заместительной терапии нет, а на раз перестать колоться после 14, если не больше, лет употребления — невозможно.

Мы поговорили о группах анонимных наркоманов, и, также тихо улыбаясь, Маша говорит, что да — на группы она бы сходила…

Мы отходим с Олегом, и он говорит:

— Наркозависимых людей всегда обвиняют в том, что они сами виноваты в своей наркомании и знали, на что шли. А я когда наркотики попробовал тоже лет в 16 — ничего о них не знал…

Теперь мы поднимаемся на насыпь. Такого я не видела никогда в жизни. Представьте себе обычную помойку вдоль железнодорожного полотна — пакеты, бутылки, пластиковые стаканы, нечистоты. И вот во всем этом сотни, если не тысячи шприцев, ампулы, упаковки от димедрола. Мы идем по тропинке вдоль насыпи, и все это стелется на десятки метров. Впереди мы видим человека, который стоит со спущенными штанами и сосредоточенно целится в пах. Он стоит на насыпи. Справа — город. Слева и чуть ниже проезжает электричка. Из окон на него ошалело смотрят пассажиры.

Мы бесконечно идем над путями — шприцев очень много. Неожиданно нас обгоняет хорошо одетая девушка с плеером, которая очень странно смотрится среди окружающего нас пейзажа. Тут ей просто нечего делать.

— Уколоться пришла. Мы ее спугнули, — говорит Олег. Мы доходим до конца этой магистрали, дальше начинаются кусты погуще и там… Тоже мужчина, который стоит чуть нагнувшись, покачиваясь на согнутых коленях, и кажется, что он сейчас упадет, простреленный навылет. Но он стоит и стоит. Это тоже буторфанол.

Им всем нужны врачи — и Мише, и этим двоим еще молодым мужикам. Пока они еще живы, пока у них еще две ноги. Здесь вообще должна круглосуточно дежурить “скорая” и наркологическая помощь. Но никого нет. Им разрешили умереть. Москвичей много.

Вот только нельзя одновременно причитать «Убережем от наркотиков наших детей!» и даже не пытаться оказать им помощь.

…Мы возвращаемся к ребятам, стоящим у аптеки. Неожиданно к нам на полном ходу подъезжает разбитая, косая инвалидная коляска. В ней сидит молодой человек без майки по случаю теплой погоды. У него красивые, сильные руки, развитый торс. Но снизу, на подножке — искривленная, неживая нога.

— Это Саша, — говорит мне тихо Олег, — он боксер. Его парализовало после буторфанола.

Боксер. Когда-то был многим нужен. А теперь, Саша, твоя жизнь не считается. Он уезжает, отчаянно лихача и становясь на задние колеса.

«Бутора» хватает на три часа. Саша далеко не уедет. И Миша, мучаясь от боли, так и будет ходить тут от сквера до аптеки. Им некуда идти.

Идя к метро, я обгоняю парня на костылях, без одной ноги, который выходил из аптеки. В метро долго не было поезда, и он меня нагнал. Мы встретились с этим человеком глазами, и я теперь буду помнить его.

Он влип, он в плену. Но пока жив.

Говорят, что с середины сентября в аптеках не будет ни буторфанола, ни других опасных препаратов. «А что же будет?», — спросила я понимающих людей. «Героин будет. И это будет еще ужаснее. Потому что героин — это криминал, это еще большая зависимость. И, разумеется, появится один-два новых лекарственных препарата. Так что вот этот скверик у аптеки — он останется. И рядом будут появляться все новые люди».

— Да каждый раз приходишь сюда — и кто-то новый, — горько говорит Олег.

Вся эта грязь — это не образ жизни, это симптомы болезни. Будь эти люди свободны от наркотиков, они бы жили по–другому. Потому что так жить не должен и не хочет никто. Только мой читатель удивительно злой. Он с удовольствием читает про наркозависимых людей, но в комментариях на сайте неизменно пишет: «Собрать их всех и перестрелять!», «Им надо было раньше думать, что их теперь жалеть!» и так далее.

Но тогда надо было когда-то давно пристрелить, чтобы читатели не мучились, и этих четырех чудесных ребят: Стаса, Олега и двух Жень, которые раньше также страшно болели. И также страшно жили. А теперь работают и за «скорую», и за наркологов, и за весь наш черствый город.

Анастасия Кузина

«Московский Комсомолец»

Реклама
Запись опубликована в рубрике Аналитика, Россия, Свидетельства. Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s